Дальше ехали молча.
Летний Тель-Авив в половине пятого дня, был жарок и влажен, Иоэлю казалось, что город истекает раздражением и потом. Иерусалим, напротив, представлялся ему городом зимним, окутанным дождевыми облаками, погруженным в сероватые сумерки.
По радио передавали музыку эпохи барокко. Иоэль сжал пальцы и спрятал руки между коленями, словно пытаясь согреть их. Внезапно он почувствовал облегчение, как будто нашел искомое. У хищника не было глаз. Все-таки скульптор не более чем любитель — забыл вырезать глаза. Или все-таки глаза были, только не там, где положено? Или они разной величины? Необходимо это проверить. Во всяком случае, отчаиваться рано.
III
Иврия умерла шестнадцатого февраля. В тот день в Иерусалиме шел проливной дождь. В половине девятого утра, когда сидела она с чашкой кофе за маленьким письменным столом у окна своей комнатки, внезапно отключилось электричество. Около двух лет назад Иоэль купил для нее эту комнатку у соседа, жившего за стеной, и присоединил к их квартире, в престижном иерусалимском районе Тальбие. В задней стене кухни был пробит проход и установлена массивная коричневая дверь, которую Иврия обычно запирала, когда работала. И когда спала — тоже. Дверной проем, прежде соединявший комнатку с гостиной соседа, был заложен бетонными блоками, заштукатурен и дважды побелен, но и по сей день его контуры все еще различались на стене, за кроватью, на которой спала Иврия. Свою новую обитель — она называла ее «студией» — Иврия обставила с монашеским аскетизмом. Кроме узкой железной койки были там платяной шкаф и глубокое, грубо сколоченное кресло, принадлежавшее ее покойному отцу, который родился, жил и умер в Метуле, самом северном городке страны. Иврия тоже родилась и выросла в Метуле.