Ничего… Он их и голыми руками сейчас… Сейчас… Да этих клопов и бить не придется. Припугнуть их — сами разбегутся. Вспомнить бы только, как с ними говорить…

— Кыш! — он махнул огромной железной десницей. — Кыш!

И тут за спиной что-то устало вздохнуло и…

Рухнуло.

— Нет! Нет!!! — трубно, гудя всем бронзовым своим нутром, воскликнул он.

— Пристегнитесь, пожалуйста, — попросила его бледная от неловкости стюардесса. — На посадку заходим.

— Да… Простите, — Национальный лидер сглотнул, промаргиваясь. — Глупый вопрос… Как оно там?.. Ну, стоит? А то приснится всякое…

— Стоит, — ободряюще улыбнулась ему привычная стюардесса. — Все у нас стоит. Не переживайте.

— Я не переживаю, — его голос, окрепнув, лязгнул бронзой. — За кого вы меня принимаете?!

* * *

Лешка пришел в себя, слава богу. Но никак не мог понять, почему ноги не слушаются, почему ниже пояса — немота. Николай Павлович смотрел на него молча, пожимал плечами, врал как умел, что не знает, врал скверно, что это, наверное, временное, что сейчас главное — оклематься, что потом они найдут Лешке подходящую восстановительную терапию, и через месяц-другой тот начнет ходить. Ну самое позднее — через полгода.

Лешка хмурился, бесился — через два месяца были соревнования, волейбол, он — капитан команды. Значит, ему через пару недель уже надо быть на ногах. Через пару недель, па! Какой еще на хрен месяц?!

Николай Павлович кивал, расчесывал от нервов экзему на руке, давал доктору тысячу за тысячей, чтобы тот не обмолвился по глупости или от равнодушия о вынесенном приговоре.

И думал о том, что человек, который с пьяной легкостью мимолетом переломал его сыну спину и судьбу, точно преступник, что бы ни говорили в отделении.

Вечером он позвонил туда еще раз. Пытался убедить. Объяснял, что у Лешки через два месяца соревнования, в которых он не сможет участвовать никогда, и что он не знает, как сыну это сказать. Спросил: вы не знаете, как ему об этом сказать? Они повесили трубку. Видимо, тоже не знали.