Поэт Добролюбов режет торт.

— Всё… — Генриетта дрожащей рукой откидывает цепочку засова, — прошу!

— Генриетта Давыдовна, — Ленка всем телом наваливается на дверь, не давая ей распахнуться, — вы же обещали…

— Дорогая, — доносится из комнаты голос поэта Добролюбова, — ты скоро?

— Что я обещала?

— Боря… Гершензон…

— Потом…

— Нет, — говорит Ленка, и в голосе её звучит металл, — сейчас. Иначе я не сойду с этого места.

— Пусинька, — доносится из комнаты тоскующий зов поэта Добролюбова.

— Ладно! — говорит Генриетта, — ладно.

Она подскакивает к чёрному эбонитовому телефону, водружённому тут же, в коридоре, на тумбочку, напоминающую надгробье, и, заслонившись от Ленки всем телом, набирает номер.

В ватной тишине коридора отчётливо слышны три гудка.

— Всё, — говорит Генриетта, — можете идти.

— Душа моя, ты скоро?

— Но вы же ничего не сказали! — кричит Ленка.

— Я сказала всё, что надо. Он вам откроет. Он вас примет.

Ленка, обречённо вздыхая, высвобождает дверь. Сзади на неё напирает Августа, на которую, в свою очередь, напирает, скрипя суставами, Генриетта Мулярчик.

Туманное зеркало над телефоном на миг отражает череду коридоров, и там, из глубины, выплывает мерцающая фигура — юная красавица с лицом нежным и светящимся изнутри, точно китайская фарфоровая чашка, со спиной, стройной, точно буква «алеф», волосы её, как туман, глаза — как осенняя вода…

Они выскакивают из подъезда. Ленка жадно хватает ртом сырой воздух.

— Она его опоила, — наконец говорит Августа.

— Чем?

— Приворотным зельем.

— Брось, он ни глотка не успел сделать.

— Ну тогда обкадила этой штукой. Торчала там посреди стола, как этот… Тайное восточное средство…

— Нет, — говорит Ленка, — не в этом дело… Всё дело в том зеркале. Ты видела?

— Кое-что мне показалось.