— Я тоже взглянул на нее краем глаза, — вступает Улановский, — по-моему, это не похоже на случай в Житомире: у нее простодушное лицо. Мне кажется, можно за обедом деликатно, как бы между прочим ее расспросить…

— Молчи! — пресекает мама. — Ты что, не видел: у нее выбит зуб. Где ты видел порядочных девушек с выбитыми зубами?

— Зуб сломан! — вставляю я.

— Ты попробуй сломать себе зуб, тогда я поверю.

Я боюсь, что мама в конце концов настоит на своем, и тогда Улановский, с доброй улыбкой, краснея (как бы между прочим, конечно), попросит Наташу показать паспорт. Нет, как все это будет, я даже представить боюсь.

— Попробуйте ее о чем-нибудь спросить! — предупреждаю я.

— А что будет? — спрашивает мама. — Ты сразу говори, что будет. Я должна знать. — Интересно, шутит она или нет? Иногда я не могу этого понять. Может, она и сама не понимает. — Так что же будет? — не унимается мама. — Ну, говори! Сервиз разобьешь и вазу? Улановский, запри-ка сервиз и вазу в сервант.

Вот пойми, в шутку это или всерьез? Однажды, правда, было такое: я пригрозил, что разобью вазу и сервиз. Но тогда я был в более юном возрасте и пригрозил с отчаяния: Улановский собрался идти в школу защищать меня, после того как я пришел домой с синяком.

— Я не буду ничего разбивать, — говорю я. — Я просто уйду вместе с ней.

Мама умывается холодной водой. Так она всегда делает, чтоб привести себя в норму.

— Чего вы боитесь? — пытаюсь я выяснить.

Они переглядываются и не удостаивают меня ответом.

— Зови девушку обедать, — распоряжается мама.

За обедом они разговаривают бодрыми голосами.

— Чувствуйте себя как дома. Ешьте. Нет, ешьте как следует!

— Она чувствует себя как дома, — говорю я. — И она ест как следует.

— Ну да, конечно, — говорит мама.