Барбер колебался.

— Нет, но я сделаю пару звонков и сообщу тебе завтра.

Оба встали. Морин натянула на покрасневшие руки перчатки — тоже потертые, когда-то черные. Глядя на них, Барбер вспомнил опрятную, сияющую Морин там, в Луизиане, много лет назад, когда они впервые встретились. И какими здоровыми, подтянутыми были они с Джимми и все их друзья — в лейтенантской форме, с новенькими серебряными крылышками на груди.

— Послушай, Красотка, у тебя, конечно, туго с деньгами?

— Я сюда пришла не за этим! — твердо отвечала Морин.

Барбер вытащил из кармана бумажник, раскрыл и стал внимательно изучать содержимое. Напрасная уловка: отлично знал, что в нем лежало; выудил пятитысячную банкноту.

— Вот, возьми, — и вложил ей в руку, — пригодится.

Морин, казалось, хотела вернуть деньги.

— Нет, я не должна… нет…

— Ша, Красотка! — оборвал ее Барбер. — Во всем Париже не найти американской девушки, которая не знала бы, куда деть сейчас пять тысяч франков.

Морин, вздохнув, безропотно сунула бумажку в карман.

— Мне так неловко, Ллойд, брать у тебя деньги.

— В память о моей бесшабашной юности в голубой форме. — Поцеловал ее в лоб.

Отправляя обратно в карман бумажник, где оставалось пятнадцать тысяч франков, представлял, что этих денег ему должно хватить до конца жизни: Джимми вернет долг.

— Думаешь, с ним ничего не стряслось? — Морин стояла совсем рядом.

— Само собой. — Барбер пытался казаться беззаботным, но выдала фальшь в голосе. — Не беспокойся так о нем. Позвоню тебе завтра, как обещал. Может, он уже будет дома, сам возьмет трубку и станет мне высказывать обиду — мол, кадрюсь к его жене, пока его нет в городе.

— Держу пари, — улыбнулась несчастная Морин.