Кожа, прикрывавшая висок, была ломкой, обожженной, шершавой, и дырочка в ней.

Васька побежал, размахивая шлемом.

— Нате. — Не Махоркину Васька шлем отдал, а доктору.

— Ну вот, — сказал доктор облегченно. — Теперь все правильно. Видишь, Махоркин, самострельцы не знают, что через перчатку нужно в себя стрелять. Через хлеб стреляют, через подушку. В ранах крошки, перья. А тут чистенько. Чистенько, Егоров.

— Разрешите идти? — спросил Васька.

Доктор посмотрел на него удивленно, хмыкнул и сказал:

— Ты не сердись. Но! Ты его мог?

— Мог, — сказал Васька, — Не сегодня.

— Иди, — сказал доктор.

Ночь уже распрозрачнилась, не разбелилась, но ослабела в тоне, из чернильного пошла к светло-синему. И уже не было луны.

У дома Васька постоял на дорожке, где лейтенант застрелился. Поднялся на крыльцо и на крыльце постоял. Он вспомнил Степана — как шли они вместе из госпиталя по мокрому снегу, по украинской раскисшей земле.

В доме все спали, Васька тоже уснул.

Роту подняли рано, может быть, часа три и удалось поспать Ваське. Они уже сидели в машине, когда пришел посыльный от командира бригады.

— Егоров, тебя к генералу.

Васька пошел, поеживаясь. Генерал стоял у своей машины.

— Похоронишь его, — сказал он. И, оглядев исподлобья окружавших его командиров, добавил: — Похоронишь в дорогу.

— Это как? — спросил Васька, недоуменно и потому громко.

Командиры на Ваську не смотрели, не смотрели они и на генерала — они в землю смотрели.

— Как я сказал — закопаешь в дорогу. Чтобы и памяти о нем не осталось. Понял? Выполняй.

Васька козырнул и пошел к своей машине, что-то еще не понимая до конца.

— Самоубийц за оградой кладбища хоронили, — объяснил Ваське Петр Великий. — А в дорогу… Не знаю.

— В дорогу — душегубов, — сказал Ильюша.

Труп лейтенанта Еремина лежал там же на верстаке, покрытый розовым покрывалом.