– Так какой разговор? – спросил директор, рисуя домик на клочке бумаги.

– Похоже, Данила Акимович, Мокеевой в классе объявили бойкот.

Директор отложил в сторону шариковую ручку. Он теперь пристально смотрел на учительницу большими голубыми глазами.

– Этого еще не хватало! – тихо заметил он. – А в каком смысле – бойкот?

Молодая учительница была явно взволнована, но говорила сдержанно, деловым тоном.

– Вчера я обратила внимание, что Мокеева сидит зареванная, а ее подруга Зырянова отсела от нее, сидит на месте больного Хмелева. Затем я обратила внимание, что в Мокееву кидают комочки бумаги... записки какие-то. Мокеева их читает и рвет. А сегодня повторилось снова: Мокеева опять одна, и в нее опять кидают...

– А вы замечаний им не делали?

– Вчера делала, а сегодня не стала. Я заметила, что Мокеева записок не поднимает, и захотела узнать, в чем тут дело. Когда все вышли из класса, я эти записки собрала. Вот, пожалуйста!

Учительница раскрыла портфель и выложила перед директором с десяток смятых записок. Данила Акимович стал читать одну за другой.

"Стукачка!" – гласила одна.

"Ябеда-колябеда!!!" – было написано в следующей.

"Ну, Мокееха, погоди!" (Восклицательные знаки занимали здесь полторы строки.)

Остальные записки были, примерно, такого же содержания. Директор погладил широкий подбородок. Учительница помолчала в нерешительности.

– Данила Акимович, вы извините, что я вмешиваюсь, но ведь всем известно, что у вас с этим Мокеевым неприятности.

– Ну, ну! – кивнул Данила Акимович.

– И вот я думаю, что в классе об этом узнали и расплачиваются с Луизой Мокеевой за действия ее отца.