– И вас не примешь за простого человека, Матвей Спиридонович, – просияла Елена Александровна. – В этом кителе да еще в профиль… Вы прямо полковник в отставке.

– Полковник, по которому плачет уполовник, – усмехнулась старуха Урожайкина.

– А что? Меня в трамвае одна девушка так и попросила: «Товарищ полковник, подвиньтесь, я сяду», – сказал Судаков.

– Ну, соловья баснями не кормят. Вам что налить, беленького или красненького? – спросила хозяйка у Елены Александровны.

– Мне как всем.

Ее посадили рядом с Судаковым, налили полную стопку водки: она взяла ее двумя пальчиками и долго тянула, закрыв глаза.

– А что, с закрытыми глазами водка слаще? – спросил Павел Семенович.

– Просто не могу смотреть на нее, – ответила Елена Александровна, передергиваясь, как на морозе.

– И я не могу видеть ее, проклятую, – сказала хозяйка, – тоже зажмуркой пью.

– А иначе глаза вырвет, – отозвалась старуха Урожайкина.

– Бабы вы, бабы и есть, – Судаков усмехнулся и покачал головой. – На всякое серьезное дело у вас духу не хватает.

Сам он пил легко; ни один мускул не двигался на его лице, и если бы не судорожно трепетавший кадык на сухой шее, то можно было бы подумать, он ее и не глотает, водка сама льется в его утробу, как через просторный шланг.

– Говорят, вы поете хорошо, Матвей Спиридонович? – спросила Елена Александровна.

– Хорошо ли, плохо ли, но для вас спою, – решительно сказал Судаков.

– Для милого дружка хоть сережку из ушка, – ласково кивнул ему Павел Семенович.

Судаков сурово посмотрел на него, насупился и вдруг запел высоким легким голосом:

Старуха Урожайкина враз посерьезнела и ждала нового куплета, глядя в пол; потом мотнула головой и с ходу влилась в песню, широко растягивая слова, играя переливами тоненьким чистым голосом, неведомо откуда взявшимся у этой плоскогрудой сумрачной старухи.

В это время кто-то сильно постучал в дверь.