За Тимофеевкой, уже на лугах, перед самым птичником они увязли прямо на мосточке. Вернее, в осушительном канале, через который было брошено четыре бревна, омываемые со всех сторон мутной водицей. Сели прочно, всем брюхом – и колес по ступицу не видать. Бросили машину, бросили бредень, всякую домашнюю снедь, взяли только ружья да по две поллитровки и топали по лугам аж до самого вечера.

На Липовую гору поднялись уже затемно. Возле пчельника вовсю полыхал костер и охотнички восседали на корточках и потирали руки.

– Сейчас я их оглоушу, – сказал Павлинов.

Он снял ружье и шандарахнул по верхушкам деревьев сразу из двух стволов: «Бум-бах!»

Моментально вскочили люди, бросились с лаем собаки и захлопали крыльями, загалдели, сорвавшись с деревьев в небо, грачи.

– Что за шум, а драки нету? – заорал, выходя на освещенную поляну, Павлинов.

– Тьфу ты, мать твоя тетенька! – хлопнул себя по ляжкам Шинкарев.

– Ты чего, Семен, чертей пугаешь? – сказал Стенин.

– Салютую, мужики! Охотничий сезон открывается… Сесть на свои места, – гоготал Павлинов.

– Надо пощупать – все ли места сухие? Никто не обмочился с перепугу? – сказал от котла егерь в фуфайке; его, несмотря на молодость, все звали почтительно Николай Иванычем.

– А где бредень? Где утки? – спросил Стенин.

– Бреднем шофер на канале лягушек ловит, а пекинские утки в газету улетели. Вот у кого спроси, у редактора, – Павлинов хлопнул по плечу Федулеева и загоготал громче всех.

– В таком случае вы нам не родня, а мы вам не товарищи, – сказал Шинкарев.

– Ах, так! Да мы вас гранатами закидаем. Р-рразойдись! – Павлинов выхватил два поллитра, поднял их кверху донцами и страшно выкатил глаза.

Федулеев вынул тоже два поллитра:

– Ну, как, принимаете?