— Поменьше болтай. Ты должен только слушать, потому что дядя Натте, он знает… много чего!

Давид промолчал, а Натте только дымил и загадочно кивал. Потом сделал неуверенный шаг, схватил Давида за плечи и снова заныл:

— Давным-давно, в детстве… в тыщакаком-то году, я был еще совсе-ем мальчишкой и ходил играть в Селандерское поместье, потому что папаша мой там работал, он был столяр, и брал меня с собой… И, скажу тебе, я до сих пор об этом жалею.

— Да что вы…

— Да что вы, да что вы — тоже, заладил, я бы на тебя посмотрел. Этот чертов мерзавец хотел, чтобы мой отец распилил пополам куклу… большую, красивую, чудесную куклу… вот так… прямо посередине… пополам… прямо у меня, малого, на глазах.

— Почему он это сделал?

— Потому что подлец, вот почему. До сих пор не могу забыть. Это же убийство!

— Это была твоя кукла, Натте?

— Чего? Я в куклы не играл. Неужели ты думаешь, что у моей матери были деньги на игрушки? Но моя мать была умной женщиной, знала толк в вещах… и всегда говорила, что на доме этом лежит проклятие. Что знаю, то знаю, за то и выдаю, — торжественно произнес Натте.

— Понятно, — ответил Давид.

Натте вдруг снова недоверчиво на него посмотрел.

— Понятно? — переспросил он. — Что ты можешь понимать? Этого никто не может понять! Все, некогда мне с тобой! Проваливай!

И так замахнулся, будто хотел смести Давида с дороги. Похоже, его снова что-то рассердило.

— До свидания, Натте!

Давид сделал было несколько шагов, но Натте опять заорал:

— И если у тебя есть мозги в голове, то не суйся в Селандерское поместье! А то огребешь неприятностей на свою голову! Слышишь?

— Слышу, слышу! — прокричал Давид в ответ. И заспешил домой.

ЦВЕТЫ

— Она была хорошей покупательницей. Жаль, что она уезжает, — произнесла мама и задумчиво посмотрела на остальных.

— Кто?

— Фру Йорансон из пансиона.