Комнату снова заполнила пауза. Длинная, тягучая, обидная пауза из безразличной «громкой связи». Откуда она взялась, с чем была связана? — я не знал. А что, если вдруг Илюха оказался прав и Жека ничего не помнит о нашем взаимном прошлом? Я даже стушевался от такой неловкой мысли.

— Ну, мы с тобой любовью занимались, и не раз притом. Помнишь? — повторил я настойчиво. — И тебе нравилось вроде бы. Во всяком случае, ты так тогда говорила.

— Ой, ой, ой, нашел чем хвастаться, — наконец разнеслось из трубки. — Как будто он один такой…

У меня прямо отлегло тут же. Я сжал и тряхнул кулаком в скупом победном жесте, и выдохнул облегченно в комнату: «Помнит!»

А тут Жека еще раз зажала трубку. Но непроницаемо плотно у нее опять не получилось, и к нам в комнату сквозь ее ладошку снова просочились заглушённые звуки:

— Да что же это такое? Что же за напасть такая? — говорила она сердито в сторону. — Ты можешь не напирать так и не тыкаться, а посидеть спокойно? Господи, что ж мне так не везет?!

А потом снова нам, без ладошки, уже в «громкую связь»:

— А вообще-то жалко, что вы без меня до такого додумались. Жалко, что я сейчас не с вами у Инфанта. Ну что поделаешь, — вздохнула она, — каждому свое, кто-то ведь должен отрабатывать по полной, когда у остальных смена закончилась. Ладно, я вам перезвоню. У меня такое ощущение, что совсем скоро уже.

— Ты, главное, хвостик свой оберегай, — стал напутствовать я трудоголичку Жеку. — Он ведь, насколько я помню, когда ему не в кайф, поджимается, бедненький. Он ведь, когда не уверен… — начал было я, но она уже повесила трубку.

— Б.Б., — сказал я Б.Бородову, — не оправдался ты вместе с твоей теорией. Народ тебя вчистую опровергает, вон, Жека меня запросто вспомнила.