Последний день был днем смятенных мыслей и угасающей надежды, днем столь глубокой депрессии, что весь Париж тонул в ней, покуда время увольнительной неумолимо иссякало.

В полночь, снова на площади Пигаль и снова пьяный — а скорее, притворяющийся пьяным перед самим собой — он обнаружил, что остался практически без гроша. Теперь ему не хватило бы денег даже на самую потасканную из шлюх, и он знал, что в глубине души, пожалуй, к этому и стремился. Больше делать было нечего — и он потихоньку направился в глухой район города на стоянку армейских грузовиков.

От вас не требовали, чтобы вы поспели на первый грузовик; можно было пропустить и последний, и никто бы особенно не обеспокоился. Но эти неписаные правила поведения уже не интересовали Пола Колби; вполне вероятно, что из всех солдат в Европе он был единственным, кто провел три дня в Париже, так и не переспав с женщиной. И теперь он понял, окончательно и бесповоротно, что его невезение по этой части нельзя списывать ни на застенчивость, ни на неуклюжесть, — это был страх. Нет, хуже — это была трусость.

— Как же ты не получил моих сообщений? — спросил его на следующий день в палатке Джордж Мюллер. По его словам, он оставил Колби три записки на доске объявлений в «Красном Кресте» — первую утром после того, как они расстались, и еще две позже.

— Если честно, я даже доски объявлений там не заметил.

— Господи боже, да она висела прямо в холле, у конторки, — сказал Мюллер с уязвленным видом. — Не понимаю, как ты мог проглядеть.

И Колби пояснил, презирая себя и отворачивая глаза, что он провел в клубе Красного Креста не так уж много времени.

Меньше чем через неделю Пола Колби вызвали в канцелярию. Там ему сообщили, что документы на увольнительную по семейным обстоятельствам готовы. А еще буквально через пару дней он, стремительно доставленный в Лондон, уже регистрировался в гулком холле клуба Красного Креста, который был почти точной копией парижского.