Виктор тупо уставился на свои ноги: разношенные шлепанцы прорвались и в прореху выглядывал босой корявый палец.

— Не это главное, — сникнув, устало повторил Виктор. — Танечка, по-моему, я сегодня узнал его… Это тот самый, помнишь?..

Он мельком взглянул на Танино окаменевшее лицо.

— Их было двое: рыжий, повыше и потоньше, и черный, какой-то вертлявый, дерганый, с юркими глазками. Впрочем, тоже дохляк. Это он, Таня.

Облачко отлетело в угол комнаты и почти скрылось в темноте среди груды эскизов и подрамников. До нее у Виктора никак не доходили руки, и иногда он даже не мог вспомнить, что за работы там валяются. Таня молчала.

— Ты не хочешь отвечать, — тоскливо сказал Виктор. — Я понимаю… Или ты думаешь, что я все-таки ошибся?

— Ты не ошибся, — прошелестела Таня. — Это действительно он: маленький и вертлявый. Но как ты узнал его? Ведь прошло почти двадцать лет…

Виктор встал и прошелся по комнате. Облачко не двигалось, пристально наблюдая за ним.

— Мне трудно тебе объяснить, — запинаясь, начал он. — Я тогда его не шибко разглядел: ночь, лес, дождь, один глаз совсем заплыл… Но понимаешь, я могу замечать и запоминать мельчайшие и невидимые для других человеческие черточки, характерные особенности, жесты, манеру поведения. Это природное и профессиональное качество. Я все же художник… Он двигался пугливо, осторожно, постоянно озираясь. И напоминал мне игрушку с набитыми ватой руками и ногами, которые плохо сгибаются и подчиняются, лишенные прочной основы. Проволоки или деревяшки.

— Но он тогда очень боялся, — тихо напомнила Таня.

— Правильно говоришь, правильно, — согласился Виктор. — Он и сегодня такой же. Боящийся… Трясущийся… И двигающийся на ватных подгибающихся ногах шаркающей походкой. Он весь словно расшарнирен. По-прежнему нелепо размахивает руками. И юркает глазками… Это ведь он, да, Таня?