— Подними меня! Переверни! Все время говоришь глупости! Как больно ты делаешь уколы! Ты это нарочно!

— Потерпи, мамочка! Сейчас я спинку тебе разотру, станет гораздо легче.

— Не станет! Вы только смерти моей хотите!

— Что ты такое говоришь, мамочка! Не волнуйся, все будет хорошо, сейчас я покормлю тебя вкусненьким…

— Чем? Мне все надоело! Если бы ты знала, как это ужасно все время лежать! Ты все время носишься туда-сюда… А я лежу и расстраиваюсь, что не смогла воспитать нормальную дочь! Тебе не стыдно ходить с голым животом?

Люда включила телевизор. Но мама все равно начала всхлипывать, вернее, пыталась, а слез не было. Мама только что с аппетитом покушала, вдумчиво сделала свои большие и маленькие дела, поэтому в своей скучной, лишенной происшествий жизни не могла так сразу найти вескую причину для слез.

Людмила поняла, что мама опять будет расстраиваться из-за нее — непутевой, неудачливой дочери. Не из-за своей же прежней, активной жизненной биографии! Мама относилась к людям, которые всегда правы и всё всегда способны предусмотреть. Если речь зашла об ее воспитании, то мама теперь до вечера будет вспоминать прегрешения, совершенные ею раньше.

Раньше… Раньше мама помнила все ее преступления с ясельного периода. Потом склероз сделал свое дело. Теперь мама уверена, что до замужества ее дочь была ангелом. В принципе, и в этом она абсолютно права. Что уж такого особенного можно совершить до замужества? В теперешней ее жизни маму раздражало все. Особенно маму удивляло ее нежелание оставить все, как есть, и делать вид, что так и должно быть. Не разводиться с мужем. Жить достойно. То есть, «доживать». Иначе маме будет совестно перед соседками — такими же старухами, которые приходят ее проведать, чтобы убедиться, что маме еще хуже, чем им.

Мама долго говорила скрипучим голосом, проникающим прямо под кожу, о целенаправленном и методическом воспитании, которое не оказало влияния на всю жизнь Людмилы только лишь по причине ее редкого упрямства. С воспитания мама плавно перешла на размышления о том положительном примере, который Людмила должна показывать своей жизнью дочерям. Бесполезно было увеличивать звук у телевизора. Фая, мамина сиделка, не торопилась возвращаться, и, в принципе, Люда ее понимала.