– Я ставлю, Ленни, – говорю я. – Пинту?

– Не откажусь, – отвечает он.

Подходит Берни. Он говорит:

– Работаем по новому графику?

– Приветствую, – говорит Ленни.

– Пинту для Ленни, – говорю я.

– На пенсию вышел, Ленни? – говорит Берни.

– По годам-то пора бы, правда, Берн? Но я ж не Рэйси, вольная птица. Кто будет овощишками торговать?

– Но не сегодня, да? – отзывается Берни. Он наливает пинту и идет к кассе.

– Ты ему не сказал? – говорит Ленни, глядя на Берни.

– Нет, – отвечаю я, глядя в свой стакан, а потом на Ленни.

Ленни поднимает брови. Лицо у него грубое, красное. Оно всегда такое – кажется, вот-вот пойдет синяками. Он тянет себя за воротник там, где нет галстука.

– Да, не ждали, не гадали, – говорит он. – А Эми-то едет или как? В смысле, не передумала?

– Нет, – говорю я. – Похоже, едем только мы. Самые близкие.

– Он же муж ей, – говорит он.

Он берется за свой стакан, но пить медлит, точно сегодня даже пиво пьют по другим правилам.

– К Вику зайдем? – спрашивает он.

– Нет, Вик сам сюда придет, – говорю я.

Он кивает, поднимает свое пиво, потом вдруг останавливается, не донеся его до рта. Его брови подымаются еще выше. Я говорю:

– Вик придет сюда. С Джеком. Пей давай.

Вик появляется минут через пять. На нем черный галстук, да оно и понятно – ведь он владелец похоронного бюро, оттуда и пришел. Но вообще-то он не при полном параде. На нем бежевый плащ, из кармана торчит кепка, словно он решил сразу взять правильный тон: он просто один из нас, это не официальное мероприятие, это другое.

– Доброе утро, – говорит он.

Я все думал, что он с собой принесет. Наверно, и Ленни тоже. Мерещилось что-то вроде такой картины: Вик открывает дверь в бар и шагает к нам, этак торжественно, а в руках держит маленький дубовый гробик с латунными украшениями. Но у него всего-навсего обычная картонная коробка под мышкой, коричневая, высотой с фут, а длиной и шириной дюймов по шесть. Он похож на человека, который только что разжился в магазине кафельной плиткой.