— Умерла.

— Скорбно. Великая была певица. Щастливо пела. Сейчас таких уже не будет. А Даур?

— Из-за него я сюда и приехал. Торжество в его память.

— Значит, и он? Зря это он, ведь моложе всех был. Талантлив же был, как черт. Господи прости! — Павел Петрович быстровато перекрестил рот. — Поспешил наш Даур, недоделал. Грех это!

— Он мой крестник был…

— Не знал. Как его покрестили-то?

— Сергеем.

— Плохо ты молился за РБ Сергея… А наш кривой? Глазом мы его звали… все роман свой под мышкой тискал?

— Сгинул как-то. Роман напечатал, прославился и пропал.

— Да, слава — она даром не проходит… А Андрюшатик?

— Умер.

— Как? Он моложе тебя был!

— Ногу отрезали и умер.

— Добрейшая, непутевая душа! Мне бы его сюда — жил бы… А Салтык, дружок его?

— Умер!

— Ох, жаль! Настоящей души был поэт… Неужели и Зябликов?

— Да.

— Горе! Великий путешественник был и тварь живую всякую любил, даже роман «Лужа» написать хотел… вот умнее меня был человек! Теперь только ты один у меня в дураках остался… — И старец заплакал со всхлипом. — Ладно! Хватит празднословить! — собравшись, решительно заявил Павел Петрович. — Помянуть надо. Развязывай. — И он указал мне под ноги.

— Развязывай… ты же не пьешь совсем!

— Мало ли. Лет двадцать, мало ли?.. Это я без тебя не пью, а с тобой… Все равно не отойду, пока не помяну наших героев! Давай на троих.

— С этим, что ли… у входа?

— Не. Ему нельзя. Он на работе. — Что-то мне это напомнило… — А третьим у нас будет, кого поминать будем. По-боевому. Достань стаканы… Помяни, Господи, и вся в надежди воскресения и жизни вечныя усопшия… — бормотал старец, пока я «трудничал», откупоривая, разливая и обтирая рукавом редиску, — … рабы Божия Викторию, Сергея, Андрея, Сергея, Геннадия… Новопреставленных нет? — деловито спросил Павел Петрович, с достоинством принимая из моих рук стакан.