— Туда идти не стоит, — произнес Чаба, останавливая девушку.

— А что там происходит?

— Да всякое... — Он поднял воротник своей куртки и привлек девушку к себе. — Не нравятся мне подобные вещи. Помочь все равно нельзя, только нервы портишь. — Напрягая зрение, он смотрел на беснующуюся толпу, вслушивался в говор, стараясь услышать хоть одно понятное слово, но, кроме криков «еврей», ничего не разбирал. Однако этого было вполне достаточно, чтобы воссоздать точную картину происходившего. Увлекая за собой девушку, он направился к остановке. — Потому-то мне и не нравится здесь жить. Наверняка опять разгромили еврейский магазин.

Девушка молча следовала за ним. Ей вспомнился арестованный художник, знакомый Чабы.

— Как звали твоего приятеля-художника? — спросила она.

— Понятия не имею, кого ты имеешь в виду.

— Того, у кого любовницей была немецкая девушка.

— Витман, — мрачно проговорил юноша.

Перед его глазами возник худенький Пауль с лихорадочным взором. Эмигрировать он не захотел, хотя в прошлом году такая возможность ему представилась.

На остановке ветер усилился, ожидающие жались к стене узенького здания.

«Пауля, наверное, уже нет в живых, — подумал Чаба. — Весной Милан сказал: «Пауль — гений, подобный талант исключителен, он рождается один раз в сто лет». Может, юноша и гений, сам я так утверждать не берусь, поскольку в изобразительном искусстве не разбираюсь, во всяком случае, из-под руки Пауля выходили довольно странные полотна. И чего он достиг со своей гениальностью?» Мысли его расплывались. Он смотрел на людей, молча ожидавших поезда — в основном это были женщины и, судя по одежде, служащие, люди небогатые, — и размышлял над тем, почему этих робко уступающих дорогу, молчаливых обывателей охватывает иногда такой безудержный порыв ненависти. Ребята в университете рассказывали, что, когда полицейские уводили Витмана, толпившиеся возле подъезда зеваки избили его в кровь, да и Эрику оплевали с головы до ног.