Она могла пригрозить Илье и отцом, который действительно слыл в округе человеком крутого нрава, способным в порыве изувечить, изломать в палки руки и ноги – недаром кузнец, – но не было в ее глазах той настоящей злости от такой настырности, злости, которая отличает действительно равнодушного человека, и Илья это чувствовал животом, все чаще и чаще попадаясь Айзе на пути, словно посыльный своей же любви. Все нежные письма были написаны у него в глазах, в зрачках, глубоких, как артезианские колодцы, и неосознанно настроенная на ту же волну Айза легко в них читала про синие горы с неприступными ледяными вершинами, которые Илья был готов в мгновение растопить своим жарким, как паровозная топка, дыханием, про сильные руки, которые в порыве нежности ласковее, чем материнские, про потрескавшиеся губы, складывающие прекрасные слова… Дальше Айза пугалась читать, крепко зажмуривалась, так как строчки влечения могли привести к огромному греху, маняще-сладкому, который перестает быть запретным только после свадьбы и о котором она пока смутно догадывалась, как о незнакомом береге на другом конце моря…

А потом, по прошествии томительных ночей, в которых девичьи мысли устремлялись к запретному свободной чайкой, Айза все-таки смилостивилась над бедным Ильей, ссохшимся к этому времени перевяленной таранькой, и как-то раз, когда он снова повстречался на ее пути, согнутый безответным чувством, она вдруг обернулась как бы невзначай, блеснула черными глазами и запросто спросила:

– Хочешь пойти со мной?

Он ли не хотел! Он мечтал страстно, насколько способны любовники всего мира, следовать за предметом своего обожания, и от неожиданности предложения все подавленные меланхолией соки взбурлили в нем с новой силой, вулканным кратером обожгло желудок, и молодой татарин, распрямившись, запрыгал вокруг девушки горным козлом, взмахивая руками, блеял что-то глупое, а Айза, легко перебирая своими сильными ногами, сбегала с горки к песчаному берегу моря, которое в этот час было спокойным и гладким и, казалось, манило к себе прохладой своей бирюзы, прозрачностью глубоких вод и далеким горизонтом, за которым, вероятно, жили те несчастные, которые уже отлюбили и чья любовь растаяла крошечным кусочком сахара в прибрежных солоноватых водах.