Ханночка умерла незаметно. Она тихо уснула, закрыв большие глаза, и с тех пор больше их не открывала. Папа опустил маленькое тельце, обернутое в белую простыню, в заснеженную ямку. Нельзя было поверить, что этой прелестной, ласковой девочки больше нет. Белая снежная россыпь милосердно приняла ее в свои объятия. Снег слой за слоем ложился в могилку, пока неглубокие ее края совсем не сравнялись.

Папа поднял глаза к запорошенному белизной небу и сказал:

— Благословен праведный Судья…

Он хотел, как то полагалось, возблагодарить Бога, но мама прервала его отчаянным криком:

— Нет! Яков… молчи! Нет никакого судьи. И никакой правды нет тоже!

Она тяжело дышала, и лицо ее пошло пятнами. Папа положил свою ладонь на ее тонкое запястье и очень тихо сказал:

— Возвеличится и да освятится имя Господа. Когда хочет — дает Он, когда хочет — забирает обратно. Да будет вовеки благословенно имя его…

Он взял лопату и начал засыпать могилку. Мама схватила его за руки. Она была непохожа на ту маму, которую Хаймек знал. Что-то сломалось в ней с этого дня, какие-то силы вырывались наружу. Никогда уже, понял Хаймек, никогда уже не будет она такой, какой была.

Мама держала отца за рукава пальто. Трясла за лацканы. Прижималась к нему и отталкивала его. Она кричала:

— Он дал? Нет! Нет! Это я, я одна выносила ее. Здесь, в моем чреве!

Голос ее был угрожающе низок.

— Вот здесь во мне впервые шевельнулась она, я чувствовала, как она бьет ножками. Она чуть не убила меня при родах — лучше бы мне не дожить до этой минуты. А потом она вышла на свет божий из моей утробы, и все воскликнули: какая красавица! Она была красавица, да, Яков? Волосы у нее были как шелк. Зачем она родилась? Почему твой Господь не дал ей пожить? Он дает и берет обратно, да? Так ему захотелось, говоришь ты. А я? Как мне теперь жить? Как, Яков? И ты еще Его благословляешь?