Потом прислушался.

Что-то до него стало доходить.

Рыдания сына, например.

Он стоял и вертел головой, как птица.

Он медленно приходил в себя. А потом, очнувшись, хлопнул себя ладонью по лбу и голосом, полным отчаяния, забормотал:

— Боже… я сошел с ума… что… я… наделал…

Наклонившись к лежащему на полу мальчику, он хотел поднять его, но Хаймек в ужасе стал отбиваться от него руками и ногами.

— Нет! — кричал он, даже не пытаясь сначала вытереть слезы. — Нет! Не трогай меня! Не трогай!..

Некоторое время отец не произносил ни слова. Потом опустился на какой-то ящик и заговорил. Он говорил так, словно размышлял вслух или разговаривал сам с собой. Но обращены его слова были к сыну.

— Да… да… Что это было… не знаю. Не знаю. Что за глупости я говорил? А? Я так полагаю: мною овладел дьявол. Это точно он — сатана, который хочет лишить меня разума. Подумать только… я мог… потерять свою душу. Кто виноват? Работа. Она во всем виновата, эта проклятая работа. Целый день я здесь один, один в этом лесу. Нет, кроме меня, никого и ничего, только печи для обжига, только глина и песок, только формы для кирпичей. Что я тут делаю, сынок, что и зачем? Остатками моих сил, кровавыми обрывками моих легких оплодотворяю я эту чужую землю. А зачем все это? — спрашиваю я небо. Какова цель? Ведь должна же она быть, эта цель… Каждое существо на свете приходит в этот мир для чего-то… самая слабая травинка для чего-то растет. А я? Пришел в этот мир, чтобы делать кирпичи? Каждую неделю приходит машина и забирает мои кирпичи. Нет, не кирпичи — творения моих рук и моих ног, моей спины и моего сердца… Моего дыхания… моей жизни… Забрали — и вот уже нет ничего. Будто я здесь ни при чем, будто это не мои дети, и не я их создал, а кто-то другой, и все, все напрасно… впустую…

Хаймек плакал, но все тише и тише. Время от времени по его тщедушному телу пробегала судорога. Кулаком он размазывал по лицу последние слезы.