Он был там и все так же расхаживал большими неровными шагами, слишком широко размахивая руками, а туфли на ногах казались большими, как коробки, в которых их продают.

– Черт возьми! Да это же Джонни-газировка!

– Что ты сказал?

– Я позвоню тебе завтра, Патрисия. Мне нужно идти. Только что мимо прошло мое прошлое, рекламируя «хонду».

Я положил телефон и выскочил из машины. Джонни шагал к школе и, как всегда, двигался слишком быстро, так что мне пришлось пуститься трусцой, чтобы догнать его.

Он фунтов на сорок поправился и утратил большую часть волос. Оставшиеся были подстрижены ежиком, отчего лицо казалось еще крупнее и квадратнее.

– Джонни! Эй, Джонни!

Он остановился и обернулся. Увидев меня, уставился без малейшего выражения.

– Помнишь меня? Сэма Байера? Я жил здесь много лет назад.

– Нет.

– Я так и думал. Как поживаешь, Джонни?

– Хорошо.

– Что ты тут сейчас делал?

– Ничего.

Джонни Петанглс жил со своей матерью и бабушкой на Олив-стрит, у железнодорожной станции. Он был слаб на голову, как обычно говорили, и промышлял всякими случайными работами по городу. Что он действительно любил – так это смотреть телевизор. Я бы не сказал, что Джонни компенсировал свою дефективность гениальностью в какой-то узкой области, но один талант у него был: он мог дословно воспроизвести любую когда-либо услышанную телевизионную рекламу. «И все проблемы как рукой снимет; плуг „Рото“!», «Примите „Соминекс“ и спите спокойно», «Пых, пых, пыхтит какао». Евангелием для него служил голубой экран, и при всем своем слабоумии Джонни твердо знал каждую главу и каждый стих. Иногда сидим мы, маясь скукой смертной, а мимо как раз идет Джонни, нарезая свои бесконечные круги по городу.