– Но ты говорил, что, когда его схватили, он сознался.

– Сознался, что был с ней один, что они подрались, что он ее ударил, что отключился. В прошлом он не раз вел себя во хмелю буйно – доказательств тому было немало. Нетрудно сделать вывод. А этого, друг мой, достаточно, чтобы убедить присяжных, было признаваться во всем этом? Что они поругались и что он ее ударил? Это же бессмысленно. Он ведь так и не признался, что убил ее?

– Не признался.

– А ты думаешь, что это не он?

– Да. – Фрэнни одним глотком допил свое молоко.

– А кто же?

– Мы говорим без протокола?

Я покачал головой.

– Я не записываю, и на мне нет подслушивающей аппаратуры.

– Успокойся, Сэм. Ты думаешь, мы где? В каком-нибудь полицейском сериале? Помнишь Дэвида Кадмуса?

В комнату вернулась Касс. Фрэнни встал и протянул ей пиво.

– Ты его точно помнишь? Такой тщедушный. Шлялся с Терри Уокером и Джоном Лешером.

Я с трудом вспомнил фотографию из нашего школьного ежегодника: трое мальчишек замерли вокруг 16-миллиметрового кинопроектора, все в застегнутых до подбородка строгих белых рубашках и очках в тяжелой черной оправе, как у Кларка Кента.

– Черви! Конечно, помню.

Фрэнни присел на диван рядом с Касс.

– Давно, когда мы ходили в школу, всякий парень, который умел обращаться с логарифмической линейкой, сек в математике и прочих науках и никогда не попадал в передряги, считался никудышным. Мы звали их червями.

Касс закатила глаза.

– Червями? Боже, ну и злые же вы были!

– И гордились этим! Но знаешь, Кассандра, твои сверстники наверняка теперь придумали таким, как они, другое прозвище. Может быть, зубрилы? Или зануды? Называй как хочешь, но те парни были черви... Однако я кое-что раскопал, о чем ты, Сэм, держу пари, не догадывался. Отцом Дэвида Кадмуса был Гордон Кадмус. Тот самый Гордон Кадмус.