Марте хотелось спросить у Бити: «А как тот парень? Он тоже пойдет с тобой в профсоюзную школу?» Но она не могла произнести этих слов – считалось, что никакого парня нет. Ни о каком парне даже не упоминалось, и самым верным способом не получить никакого ответа было бы спросить Бити раньше, чем она сама созреет для разговора. Поэтому Марта сказала:

– Просто муторно мне становится, как подумаю, что будешь ты одна-одинешенька, да в таком месте.

– Мам, я не одна буду.

– Да?

– Там полно будет народу – таких же, как я.

– А-а…

– Да еще пара человек из нашего класса тоже едут.

Вот где собака зарыта, подумала Марта.

– Пара человек, говоришь?

– Да, Дженни – я тебе о ней рассказывала. Она такая умница, Дженни. Потом еще один парень собирается – Бернард его зовут. Слышала бы ты, мам, как он говорит. Заслушаешься. И заглядишься.

– А чего на войну не ходил?

– Он вызвался сам два года назад, мам. Но его не взяли, мол, немного косолапит и зрение плохое. Но он в связных да пожарниках с тринадцати лет, а в ту ночь, когда Хертфорд-стрит горела, ему благодарность вынесли. Всю руку себе обжег.

– Слеподырый, паленый да косолапый? Похоже, калека.

– Ха! – прыснула Кэсси.

– Он не калека, а говорить умеет, как никто.

– Ну, раз он такой мастер поговорить, – сказала Марта, – пускай приходит к нам на чай, ты же этого хочешь.

Бити ничего не сказала, только посмотрела исподлобья. Она хорошо знала мать и пожалела, что выдала себя: мужик-то, оказывается, обожженный, косолапый и полуслепой. Она даже заметить не успела, как это вышло.