– Он погиб, мама. Я же тебе говорила. Я почувствовала, когда он умер.

– Не можешь ты этого знать. Никто этого знать не может.

– Нет, знаю.

Кэсси тогда определенно что-то почувствовала. Это было как удар под дых одетым в броню кулаком – в это время она гладила свое прелестное голубое платье. Это платье было на ней в тот вечер, когда она встретила отца Фрэнка, – его тоже звали Фрэнк, а потом они лежали с ним в поле. От удара она согнулась пополам над гладильной доской. Не зная, что уже носит в себе Фрэнка-младшего, будто в свете молнии увидела, что Фрэнк-старший получил пулю в живот и что думал он о ней, и о ее голубом платье, и о той единственной нежной ночи на английском лугу. Она знала это наверняка, как если бы услышала об этом по радио или получила телеграмму из Военного министерства. Она крутила ручку настройки приемника, пытаясь наткнуться на новости, но, конечно, сообщалось только о самых главных событиях – о том, что Сену почти одновременно перерезали выше и ниже Парижа – как пуповину.

И конечно же, не могло быть и речи о какой-то телеграмме из Военного министерства. Любовные связи, не освященные браком, там не учитывались. Никому бы и в голову не пришло отправить телеграмму о чьем-то сердечном друге, и уж тем более об участи американского солдатика с вечной жвачкой во рту, лишь потому, что он провел с девушкой одну ночь. Дело не в том, что Кэсси нужно было такое извещение, она считала, что оно ей полагается.

Когда той ночью, в поле, все было кончено, подвыпивший Фрэнк-старший заплакал. Он не в первый раз был с девчонкой – почти ровесник Кэсси, он уже приобрел некоторый опыт дома, в Бруклине. Он был страстным любовником: ласкал груди Кэсси языком и губами, почти как Фрэнк-младший, когда его кормишь. Только сосок тогда еще не потрескался и не было этой жалящей боли. Но, спустив в нее семя, он заплакал о том, что скоро потеряет ее навсегда, а может быть, о том, что ему никогда больше не быть с девчонкой. Кэсси часто потом думала: а может быть, и сам Фрэнк уже знал, что его ждет?