– Мам!

– Но только ежели ему что в голову втемяшится, умрет, а свое возьмет – он из таких. Аккуратный – дальше некуда. Все у него по полочкам разложено. Знает, чего хочет, и жизнь у него расписана аж до могильного камня.

– И чего в этом плохого?

– А то плохого, Кэсси, что жизнь все эти планы порушит. Подножку поставит и стол опрокинет, не успеешь накрыть, а такие, как Бернард, в толк этого не возьмут. Уж такие они расхорошие, даже не знаю.

– А мне показалось, славный он человек. Марта осушила стакан.

– Спору нет. Дай Бог, чтоб не сильно славный он был для Бити нашей.

– Мам, можно у тебя в ногах посидеть?

– Тебе сколь годков, доча? Ну, давай иди ко мне.

Кэсси опустилась на ковер и прижалась к коленям Марты. Прикурила две сигареты и одну дала матери. Фрэнк мало-помалу заснул на руках у Марты. Оранжевый огонь, мерцая, пылал в камине.

Две женщины молча курили и смотрели в огонь. В нем пошевеливались угольки.

– Мам, а ты ведь знаешь, что Фрэнк наш особенный?

– Кэсси, все малыши особенные. Все детки. И все матери так думают.

– Мам, я не просто так говорю. Ты знаешь, о чем я. Он не такой, как все.

– Кэсси, не стоит ждать от паренька чего-то уж эдакого. Не надо.

– Ладно, мам.

Угольки в камине опять пошевелились.

6

Кэсси нельзя было назвать плохой матерью. Она никогда не выходила из себя, забывалась порой, но всегда знала: прежде всего малыш Фрэнк, а потом уже сама она. Любовь обильно сочилась из нее, как материнское молоко, и с жадностью выпивалась. Марта как-то сказала, что Кэсси слишком охотно подставляет Фрэнку грудь, даже когда ребенок явно перекормлен.

В годы, когда вид матери, кормящей грудью, считался нарушением общественного спокойствия, Кэсси с радостью обнажала на удивление полные молоком груди перед просящими губами Фрэнка в любое время и в любом месте.