- Хочу мандари-и-инов!..

Капитан улыбается. Улыбается робко и, как мне кажется, даже несколько подобострастно.

- Ну, Настенька, - говорит он, сдерживая свой раскатистый бас, - ведь ты же обещала папе супик покушать.

Нога в красной рейтузине раскачивается, как маятник.

- Обещала, а вот не буду!

Думаю: "Ну, уж теперь-то быть грому и молнии".

Нет, никаких молний.

Наклонившись к дочери, капитан долго шепчет ей на ухо. При этом что-то неприятное, болезненное, даже противоестественное мелькает в его бегающих растерянных глазах.

Смотрю на этих людей и уже не вижу ни счастья, ни довольства на их лицах. Даже румянец как будто исчез, даже полнота капитанши и та кажется мне теперь нездоровой, идущей не от сытой и спокойной жизни, а от больного сердца, от бессонных ночей, от излишнего употребления ландыша и валерьяны.

Капитан поднимает руку. В руке белый листочек меню.

- Девушка!

- Да, я вас слушаю.

- Мандарины у вас в продаже имеются?

- Мандаринов нет. Есть апельсины.

Родительские взоры обращены к дочери: что скажет принцесса?

- Апельсинов не ха-ч-чу! - жеманится принцесса. - Ха-ч-чу мандаринов!..

И снова начинается торговля...

Я уже давно потерял аппетит, отставил тарелку, смотрю, слушаю. Ведь по всему видно, что капитан человек храбрый. Не один раз небось водил он в атаку роты и батальоны, десятки, а может быть, и сотни, и тысячи людей подчинялись его слову, его приказу. А тут перед четырехлетней пигалицей этот герой теряется, робеет, отступает по всему фронту.

Покупаются апельсины, отец угодливо чистит их, и девочка ест апельсины раньше супа. А потом, когда приносят суп, она его, конечно, не ест, хотя капитан и жена его уговаривают дочку, упрашивают, умоляют.

Смотрю, еле сдерживая гнев, качаю головой и мысленно говорю: "Эх, товарищ капитан, товарищ капитан! Что ж это вы, голубчик, делаете?!"