— Марк, ты должен мне пятьсот баксов, — говорю я ему, — мне нужны деньги до твоего отъезда.

— Господи, у нас были… у нас здесь были такие безумные времена…

На этой реплике я всегда начинаю подниматься.

— Теперь все… по-другому… — (и пр., и пр.), — и времена те прошли… и места уже не те… — говорит он.

Я пялюсь на кусок разбитого зеркала рядом с пипеткой и компьютером, и теперь Марк говорит о том, чтобы завязать со всем и отправиться в Европу. Я смотрю на него: изо рта воняет, не мылся неизвестно сколько, засаленные волосы забраны в хвостик, грязная, в пятнах рубашка.

— …Когда я был в Европе, чувак… — Он ковыряет в носу.

— У меня завтра пара, — говорю. — Как там с деньгами?

— В Европе… Что? Пара? Кто ведет? — спрашивает он.

— Дэвид Ли Рот. Слушай, ты дашь деньги или как?

— Да, понял я, понял, тише, Резина разбудишь, — шепчет он.

— Мне наплевать. Резин на «порше» разъезжает. Он может заплатить, — говорю я ему.

— Резин без денег сидит, — говорит он. — Я все отдам, все.

— Марк, ты должен мне пятьсот баксов. Пятьсот, — говорю я этому гнусному торчку.

— Резин думает, что Индира Ганди живет в Уэллинг-хаусе. — Марк улыбается. — Говорит, что шел за ней от столовой до Уэллинта. — Он медлит. — Врубаешься… в это?

Он встает, едва добирается до кровати и падает на нее, опуская рукава. Оглядывает комнату, уже куря фильтр.

— Гм, — произносит он, запрокидывая голову.

— Да ладно, у тебя есть бабки, — говорю. — Одолжи хоть пару баксов!

Он оглядывает комнату, со щелчком раскрывает пустую коробку из-под пиццы, затем косится на меня: