Мир огромен и прост. Л. Б. не признает фантасмагории, хотя и бывал не раз у нее в плену. Перенаселен ли мир или населен неравномерно, дело не в этом — просто он элементарен, незамысловат, трагичен. Все это лишь норма бытия — трагедия во всех приметах жизни: хлеб, мыло, сперма, одевание, раздевание, въезд в гостиницу — однако удержитесь от улыбки: не сдавайте позиций. Мир прост, юмор — безнравственная хитрая уловка олитературенных литераторов. Л. Б. не из их числа.

Вот прошлогодняя комната, где в прошлом году не произошло ничего существенного, кроме самого главного — дыхания, потения, мочеиспускания, испражнения, сна, просыпания, размышления и, кажется, чихания — поймал гриппок. Белые стены, темная тяжелая мебель с некоторой даже резьбой — средиземноморский стиль. Веранда над крышами Ажаксьo. На ней лужа с пузырями многодневного дождя. В луже пристыженными кольцами лежит шланг для поливания цветов. Метафоричность — вздор, но дурная метафора все же лучше хорошей. Чурайся метафор, хотя лукавый и подсовывает их тебе на каждом шагу. В луже лежит шланг. Л. Б. раздевается перед зеркалом. «Откуда я взялся — такой? Правдиво ли отражение? Снимание кепки обнажает большущий лоб с рыжеватыми пятнышками пигментации. Паршивейший беспорядок скудных, но длинных волос. Отеки подбородка — постоянная причина непристойной горечи. Кому-то, быть может, я кажусь красивым, во всяком случае, значительным. С иной точки зрения, я — смешноват. Водянистые глаза. Глаза — пустыри, лужи, талый снег меж кварталами новостроек. Снимание пиджака, свитера и рубашки. Над брюками по бокам нависают полупустые ягдташи, вялый слежавшийся жир… Какое идет десятилетие жизни? Что означает это медленное созерцание своей персоны в различных зеркалах, в десятках трехзвездочных отелей мира? Кто я, правдиво ли отражение, красив я или смешноват, тело мое — рухлядь или сосуд, форма души?»