"Да что вы говорите?! - воскликнул с иронией директор. - Наверное, вы Гегель!"

А Виктор Иванович: "Склоните ухо к Великим истинам. Пусть всякий человек сам за себя просветившимся разумом изберет себе веру. Свобода и Бог едины".

Глядя вслед Виктору Ивановичу, вернее в его взгорбленную острыми лопатками спину, директор провозгласил: "Старая черепаха!.. Гнать!.. Правда, и я не Гегель".

Летели листики черной копирки, повисали на проводах, похрустывали, жужжали.

Дом, из которого только что выпрыгнул Виктор Иванович, с прямодушно широкими окнами, что, по мнению сотворителей эпохи, должно было говорить о сближении очага с прокатным станом, и радиоточки с точкой опоры, был цвета желтой охры, но в пятнах - отшелушивались от него все слои последующих ремонтов. Дом не желал молодеть за счет утраты стиля. Дом хулиганил. Хохотал. Кашлял кровью.

Дом состарился быстро, но его старость, похоже, была вечной старостью.

Как быстро состарился Виктор Иванович. Как безнадежно.

Войну он закончил в Померании, на территории нынешней Польши. Был ранен осколком в голень. Командующий армией посетил госпиталь и, предвидя уже недалекую победу, наградил всех тяжелораненых орденом Красной Звезды, поскольку, как он понимал, на фронт они уже не вернутся.

Ранение Виктора Ивановича произошло в ситуации уникальной, может быть даже единственной за всю войну. Причем случившееся так подействовало на него впоследствии, что потихоньку он из пламенного скептика-атеиста превратился не только в зануду, расположенного к богоискательству, но стал адептом аватары и парламентарием от заблудших Нас ко всемудрым Ним. У Них он спрашивал, устав от бесед и величественных откровений: "Ну а Сережу-то Вы за что? Сына моего... За что?"