— Вот за мать. Я же не против, какой разговор? Просто я не слышал тоста, Назип, задумался чего-то.

Тот вздохнул облегченно, улыбнулся:

— уперся в лицо Назипу и стал запрокидывать его назад. Наконец, они отцепились друг от друга, и Локотков полетел с табуретки на пол. Поднялся, подошел к столу. Назип уже сидел, глядел выжидающе. Иван зыркал по углам, тревожно дергался. Локотков взял свой стакан, стукнул им о пустую бутылку, выпил и сказал:

— Вот за мать. Я же не против, какой разговор? Просто я не слышал тоста, Назип, задумался чего-то.

Тот вздохнул облегченно, улыбнулся:

— Ниш-шего-о… А где твоя мать, Львович? Жива? Не здесь живет, нет?

— Нет, Назип. Живет на Алтае, в селе. Я тамошний. Когда-то я хотел взять ее жить к себе, и вот — такая получилась чепуха…

— Теперь ты к ней езжай, и живи с ней. Что тебе здесь делать? Мать всегда добрая, она примет.

Локоткова уж начало развозить, и он заговорил, смеясь и грозя пальцем башкиру:

— Я н-никогда-а… что ты! Думаешь, мать сказала там, что я сижу? Ни в жизнь, Назип! Я для них — человек! Большим человеком стал, понимаешь? Кум королю и сват министру, вот! И чтобы я сейчас приехал обратно? Я приеду, приеду. Но только тогда, когда снова стану тем, кем был. И не меньше! И… покажу всем, кто такой Локотков! — он мутно огляделся и крикнул: — А вы все кто такое?! Вон! Вон отсюда!..

Назин с Иваном расправили раскладушку, подвели к ней Валерия Пвловича, и осторожно положили.

Глубокой ночью он проснулся, попил, снова лег. В кухне горел свет, оттуда клубами валил табачный дым, и курлыкал голос хозяина Ивана: