Хозяева реки сделают из нее естественную искусственность, или, точнее, искусственную естественность. Разумеется, река, когда ей смастерят новое ложе, останется прежней, зловредной, ее нужно будет смирить природоохранными бандажами, которые не пощадят ее суставы, ее сочленения, только тогда она снова сможет стать рекой. Само собой, в новом одеянии она будет течь веселее. Всякий раз должно что-то произойти, только тогда мы прилагаем усилия, чтобы снова образумить реки. По мне, так все и без того идет как надо, я говорю это просто так, впрочем, теперь уже не имеет значения, что я говорю. Эта река вот уже сотню лет течет себе и течет в своем отменно выложенном бетонированном русле, в паводок вода поднимается сантиметров на тридцать, а потом неохотно возвращается на прежний уровень. А теперь они хотят разрыть ее русло, чтобы природа снова могла вступить в свои права, чтобы река, как в прежние времена, снова образовывала излучины, а ее берега мощно всасывали в себя влагу и при этом сохраняли прекрасную форму. Ну, может быть, и не такую прекрасную, но они должны биологически вписываться в окружающий ландшафт. И сильнее чем прежде, всасывать в себя влагу. Я очень этому рада, но есть у меня и возражения. При всасывании будет возникать шум, похожий на вой собак, нет, не такой громкий, любой ребенок, играя, конечно же, этот шум перекроет. Оставшиеся на поле боя теперь заполучили себе последний пока памятник, вокруг которого развернулась ожесточенная борьба, словно сам он — не напоминание о невообразимо жестоких схватках. У многих, в том числе и у меня, найдутся против этого возражения. Кто против кого? Никто больше меня не слушает, потому что я, когда говорю, жалостливо так извиваюсь, словно делаю гимнастические упражнения под новейшую самодельную музыку: богиня, которая, как ни старается, не может разродиться. Присяду-ка я снова на стул. Плевать. Войска уходят, изрубив на куски страну. Последние ползут.

Под землей они лежат совсем рядышком.