Пламенный прямоугольник переполз на шкаф, время заворачивало к пятому часу; поглядев на циферблат, Бронников захлопнул книгу.

— Вставайте, граф. Вас ждут великие дела.

Портос, приняв, вероятно, слова на свой счет, нехотя поднялся. Цокая когтями, побрел в прихожую. Сел и, громко стуча мослом о паркет, подробно почесал брюхо. После чего юркнул в приоткрытую дверь детской.

Бронников тоже заглянул.

— Лёшик, слышишь, что сказал? Подъем.

Сын в ответ протестующе дрыгнул ногой.

— Я не Лёшик! Сколько раз говорить!

— А кто?

— Алексей!

— Хорошо, Алексей. Пробуждайся.

— Не хочу.

— Почему?

Сопение.

— Потому что ты всегда одно и то же. Вставайте, граф, вставайте, граф…

Повернулся от стенки. Мордаха заспанная, розовая в клеточку.

— Сколько раз говорил: не спи на авоське, — укорил Бронников. — Пойди к зеркалу, увидишь…

Сел, свесил ноги, побрел, ворча и спотыкаясь. А пока высматривал себя, еще большеголового, но уже почти шестилетнего, в сумрачном зеркале прихожей, проснулся окончательно.

Но за стол уселся все еще с вызовом, демонстративно болтая ногами.

— Молоко не буду! Там пенка.

— Здрасти. В птичьем пенок не бывает.

— Вот ты и вчера говорил птичье.

— И что?

— А мама говорит: порошковое.

— Вчера вообще молока не пили.

— А что же?

— Кефир.

— Ну позавчера… все равно!

— Скажешь тоже — позавчера. Кто старое помянет, тому глаз вон. Ешь, а то мама придет, не успеем альбом посмотреть.

— Какой альбом?

— Артем вчера принес.

Минут через десять плотно угнездились на диване: сдвинули коленки, разложили тяжелую, как дубовая доска, фолиантину.