— А этот, смотри, грустный. Солдат?

— Офицер. Видишь, погоны у него. «Туркестанский офицер, когда похода не будет». Так автор подписал.

— А когда поход?

— А когда поход, развеселится, наверное… на коня вскочит, шашку выхватит. «Эскадро-о-о-о-он! За мной!» И — вперед!

Бронников скосил взгляд: прищурясь, Алексей сосредоточенно пытался представить себе метаморфозу, которая вскоре произойдет с печальным офицером.

— А вот веселый! Он танцует?

На соседней странице в пронзительной мути солнца, в зыбком мареве мгновения, уже навечно застывшего и вместе с тем вечно длящегося (то есть до этой самой секунды дотянувшегося мгновения): запнувшийся, ошеломленный своим еще не до конца понятым несчастьем, не успевший осознать случившегося… и солнце-то, солнце лупит в самые глаза!.. Да что ж это, братцы!.. ах, не повезло!..

Подпись: «Смертельно раненный».

Бронников вздохнул.

— Нет, сынок. Он не танцует.

— А что?

— Он умирает. Его убили.

Алексей резко отстранился, замер, вглядываясь.

И, вдруг заулыбавшись — одновременно недоверчиво и покровительственно, — заговорил громко и назидательно, как делал, когда читал наизусть стихи:

— Зачем ты шутишь?! Ты что? Так не умирают. Ты разве не видишь? Он просто танцует, правда!

— Да? Ну, наверное, ты прав.

— Конечно, конечно!

Портос, валявшийся на ковре в позе безнадежной мертвой собаки, ни с того ни с сего решительно встряхнул ушами и собранно направился в прихожую: своих он чуял, когда те еще только брались за ручку подъездной двери.

А вот и дверь лифта громыхнула…

— Привет!

Первые взгляды и касания — это просто робкие попытки убедиться: ты — та ли? Правда?.. А ты — тот?..