По мгновенной застылости в пухлявых щеках он понял, вернее, утвердился в догадке, что перед ним ровесник, годок, – а сие обстоятельство искони ощущалось едва ль не как кровное родство. Эдакий еще один затерянный однополчанин из врозь бредущего тылами полка... Он угадывал, каждый раз угадывал их без радости, без любви и желанья сводить знакомства, но всегда обезоруживаясь и слабея.
– Трудовая с собой?
Вот и все, почувствовал Чупахин. Жребий брошен. Судьба решена. До какого б самоотчуждения ни довел себя добычею благ временной его брат, невидимый прежде сошагатель, как ни подминал, ни крошил, выживая, душу, у него теперь тоже – сорок восемь! – не достанет духу указать Чупахину на дверь.
Начальник-то начальник, но и человек ведь!
Глянцевито-беленькие с неразвитыми ноготками пальчики «брата» перебирали, листая и отлистывая вспять, месяцы и годы неприлично пухлой трудовой его книжки, а сам он, Чупахин, как-то разом выдохнувшись, с сокрушеньем признавался себе – да-да, увы, и в кой раз он ошибся, предполагая, что перетерпленные смерти, больницы и депрессивные западания добавят ему терпимости и великодушия... Увы! Ничуть, оказывается, не бывало! Ни на чуть-чуть.
– Да, – отдавая документ, кивнул брат и будущий начальник, – производит впечатленье, хочу сказать... Даже, это самое, и поучилися...
– Ага, – подхватил Чупахин, – чему-нибудь и как-нибудь! (Для поддержания диалога.)
– И от нас уйдете, не правда ли? – годок и начальник по-свойски, покамест коротко – хе-хе! – хохотнул и – т-рум-п-п... – постучал пальчиками по столу. – Но нас это не пугает! Текучка кадров, понимаешь! Время такое... Чтоб ему...
Чупахин сунул трудовую в карман и ждал дальнейших распоряжений.
– Ну лады, Конст...тин Тимофеич! Беру! – впрочем, вяло, тоже, вероятно, устав, подытожил начальник. – Но, – указательный палец вверх, – пре-дуп-реж-даю! Кровь, моча, рвотные массы... Салоны в машинах придется мыть... И ежли я тебе две ставки положу... потом, когда тряпку держать научишься, деньги смешные... для мужика-то! – И не удержался: – Для бородатого-то...