– Он психует все время, как мы вернулись из турне по Бельгии. Он так хорошо играл везде, и я была так счастлива.

– Интересно, откуда он мог достать наркотик, – говорю я, глядя ей прямо в глаза.

– Не знаю. Вино и коньяк все время пьет, запоем. Но и курит тоже, хотя, наверное, меньше, чем там…

Там – это Балтимор и Нью-Йорк, а затем – три месяца в психиатрической лечебнице Бельвю

– Джонни действительно хорошо играл в Бельгии, Дэдэ?

– Да, Бруно, мне кажется, как никогда. Публика ревела от восторга, ребята из оркестра мне сами говорили. Иногда вдруг находило на Джонни, как это бывает с ним, но, к счастью, не на эстраде. Я уже думала… но сами видите, как сейчас. Хуже быть не может.

– В Нью-Йорке было хуже. Вы не знали его в те годы.

Дэдэ неглупа, но ни одной женщине не нравится, если с ней говорят о той поре жизни ее мужчины, когда он еще не принадлежал ей, хотя теперь и приходится терпеть его выходки, а прошлое – не более чем слова. Не знаю, как сказать ей, к тому же у меня нет к ней особого доверия, но наконец решаюсь:

– Вы, наверное, сейчас совсем без денег?

– У нас есть контракт, послезавтра начнем, – говорит Дэдэ.

– Вы думаете, он сможет записываться и выступать перед публикой?

– О, конечно, – говорит Дэдэ немного удивленно, – Джонни будет играть бесподобно, если доктор Бернар собьет ему гриппозную температуру. Все дело в саксофоне.

– Я постараюсь помочь. А это вам, Дэдэ. Только… Лучше, чтобы Джонни не знал…

– Бруно…

Я махнул рукой и зашагал вниз по лестнице, чтобы избежать ненужных слов и благодарственных излияний Дэдэ. Спустившись на четыре-пять ступенек, гораздо легче было сказать: