Джонни, кажется, догадался, о чем я раздумываю, хитро мне подмигнул и почти тотчас сел со мной рядом, успев поцеловать и крутнуть по воздуху маркизу, обменяться с нею и Артом сложным ритуалом нечленораздельных приветствий, что всех нас привело в восторг.

– Бруно, – говорит Джонни, растянувшись на самой шикарной софе, – эта дудка просто чудо. Пусть они тебе скажут, что я из нее вчера выжал. У Тики слезы катились – с грушу каждая, и, уж наверное, не потому, что надо платить модистке, а, Тика?

Мне захотелось побольше узнать о репетиции, но Джонни ограничился этим всплеском самодовольства и тут же заговорил с Марселем о программе предстоящего вечера и о том, как им обоим идут новехонькие серые костюмы, в которых они появятся на эстраде. Джонни в самом деле хорошо выглядит, и заметно, что в последнее время он курит не слишком много – видимо, как раз столько, сколько ему нужно, чтобы играть с подъемом. Едва я успеваю об этом подумать, Джонни хлопает меня рукой по плечу и, пригнувшись ко мне, говорит:

– Дэдэ сказала, что я тогда, вечером, по-хамски вел себя.

– Брось вспоминать.

– Нет, не брошу. По правде говоря, я вел себя прекрасно. Тебе надо гордиться, что я с тобой не стесняюсь, я ни с кем так не делаю, веришь?… Это показывает, как я тебя ценю. Нам бы закатиться куда-нибудь вместе да поговорить обо всякой всячине. Здесь-то… – Он презрительно выпячивает нижнюю губу, заливается смехом и подергивает плечами, будто пританцовывая на софе. – Бруно, старик, а Дэдэ говорит, что я по-хамски вел себя, ей-богу…

– Как твой грипп? Сейчас ничего?

– Никакой это был не грипп. Пришел врач и стал болтать, что обожает джаз и что как-нибудь вечерком я должен зайти к нему послушать пластинки… Дэдэ мне сказала, ты дал ей денег.

– Перебьетесь пока, получишь и отдашь. Ты как сегодня вечером? В настроении?