Я любовался моим творением. Это я ее создал, а значит, имел на нее все права. Я поднял руку и дотронулся до ангельского лица. Оно не выражало ни отвращения, ни жалости – одну лишь всепоглощающую доброту. Изогнутые острые рога усиливали его сияние.
Я приказал – поскольку был ее создателем:
– А теперь прочтите мне стихи Бодлера:
Она улыбнулась. Мои пальцы касались ее царственной белоснежной кожи. Она была моя. Душа пела заповеди блаженства.
И тут кто-то крикнул:
– Этель!
Это был не мой голос.
– Этель!
Фея оказалась не моя.
Ассистент режиссера звал ее гримироваться. Этель играла в фильме главную женскую роль.
Она приподняла меня с неожиданной силой:
– Идемте со мной. Гримерша хоть немного приведет вас в порядок.
На заплетающихся ногах я доковылял до павильона, опираясь на плечо моего ангела-хранителя.
– Он тоже снимается? – спросила гримерша.
– Нет. С ним обошлись по-свински во время кастинга. Он попытался дать отпор, и Жерар разбил ему лицо. Взгляни-ка на висок.
Я сел перед зеркалом и обнаружил, что край лба весь в крови; странно, но так я выглядел менее уродливым – вернее сказать, рана несколько отвлекала от моего уродства. Я сам себе понравился и порадовался, что красавица увидела меня именно таким.
Гримерша принесла чистый спирт.
– Потерпите, сейчас я продезинфицирую. Будет больно.
Я завопил от боли и увидел, как Этель стиснула зубы, сопереживая моему страданию. От этого меня бросило в жар.
Кровь была смыта, обозначилась рана: отчетливая, глубокая, как жаберная щель, она шла от левой брови к волосам.