— А я никогда не видела, как мама плачет, — сказала Таня.

— И я, — сказал Лёша. — Только когда извещение получили…

Лёша снова замолчал. В комнате стало совсем темно и тихо. Только снизу, со двора, с улицы, доносились весёлые голоса неугомонных ребят, звонки трамваев, гудки машин — весь обычный гул огромной Москвы.

Зимой его меньше слышно, но летом, когда окна открыты, этот шум не прекращается ни на минуту. И даже если глубокой ночью встанешь и прислушаешься, обязательно услышишь невнятный, но ровный, бодрый гул — гул Москвы.

— А потом что? — сказала Таня.

— Потом ничего. Походили мы около развалин, вытащили, что смогли: папин стол, диванчик этот, игрушки-погремушки твои. Потом пошли в райсовет, ночевали у каких-то соседей, а потом нам эту квартиру дали, в новом доме…

Таня сказала:

— А я знаю… А я знаю, почему от папы письма не было.

— Почему?

— Знаю: потому что он по старому адресу писал, а мы уже в новом доме жили.

Лёша махнул рукой:

— Чудила ты! Будто мама не ходила на почту, будто не спрашивала!

— А может, оно где-нибудь затерялось.

— Не знаю, Танька. А может, папа просто не успел его написать. Ведь на войне знаешь как: командир даст приказ — бей врага, и ни шагу назад!

Лёша долго рассказывал. Таня слушала его и всё старалась вспомнить папу. И порой ей казалось, что вот ещё немножко, ещё чуточку — и она его всё-таки вспомнит.

Глава третья

СЕМЕЙНЫЙ СОВЕТ

Наконец пришла мама. Она вошла в комнату, увидела, что темно, стала нашаривать на стене выключатель и сказала:

— Ау, птенцы! Где вы тут?

В комнате сразу стало очень светло. Лёша и Таня щурили глаза и смотрели на маму. Таня подбежала к ней:

— Почему так поздно?

— Надо было, дочка. А вы что же это, опять на подоконнике сидели!