— Если бы все думали, как ты, у нас в городе до сих пор не было бы ни воды, ни газа, ни света, трамваи бы не ходили и никто не пек бы хлеба.

— Правильно, — сказал Хольт. — Да я бы и не смог починить водопровод, я ничего не смыслю в трамваях и хлеб тоже не умею печь. — Он поднялся, стал отдирать приставшие к брюкам репьи. — Сама видишь, я лишний, бесполезный, единственное, что я умею, — это стрелять и работать ключом, ничему другому меня не обучали. — Хольт засунул руки в карманы. Он снова глядел на пылающий диск солнца; оно уже коснулось гребня холмов за городом и слепило глаза. — В лагере, — продолжал он, — мы боялись, как бы нас не передали французам; говорили, они всех силком запихивают в иностранный легион. — Он подал Гундель руку и помог встать. — Знай кошка свое лукошко, — сказал он. — Иностранный легион был бы только логическим следствием.

Он все еще держал руку Гундель в своей. И когда она подняла голову и серьезно и беспомощно на него взглянула, ему показалось, что наконец-то он видит прежнюю Гундель, да и платье на ней было то же.

— Я думал, ты меня забыла, — сказал он.

— Я!.. Тебя забуду?! — воскликнула она.

Запустив пальцы в каштановые пряди, он запрокинул ей голову.

— Я думал, ты уже не та, — сказал он.

Она закрыла глаза. Губы Хольта коснулись ее губ.

— Но это в самом деле ты! — сказал он.

— Никогда больше не говори такое… про иностранный легион… — попросила она.

— У меня никого нет, — сказал он. — У меня одна ты.

Она обвила его шею руками.

— Постарайся себя пересилить. Я так боюсь за тебя!

Он узнал губы Гундель, когда поцеловал ее.

Они спускались вниз по дороге. Сумерки будто занавесом затянули город в долине, но дорога здесь, наверху, была еще озарена оранжевыми отсветами неба. Гундель все еще держала в руках цветок, с которого оборвала лепестки.

— Интересно, как вырастает такой вот цветок! — сказала она, бросив наконец стебель.