Однако Йозеф, подобно многим девятнадцатилетним парнишкам, находился под тем ложным впечатлением, что его сердце уже не раз бывало разбито, и гордился воображаемой стойкостью этого своего органа. Привычка юношеского стоицизма позволила ему остаться спокойным в дедушкиных слезливых объятиях тем утром на вокзале. Йозеф также испытывал позорную радость в связи с отъездом. Он не столько рад был покинуть Прагу, сколько восторгался тем, что отправляется в Америку, в дом своей американской тетушки и кузена по имени Сэм, в невообразимый Бруклин с его ночными ресторанами, крутыми парнями и «Уорнер Бразерс» — короче говоря, туда, где шик-блеск. Та же самая жизнерадостная черствость, которая не давала Йозефу замечать боль расставания с семьей и единственным домом, какой он знал, также позволяла ему уверять себя в том, что это только вопрос времени, прежде чем все они снова воссоединятся в Нью-Йорке. А кроме того, ситуация в Праге теперь определенно была хуже некуда. Так что на вокзале Йозеф не вешал голову, держал щеки сухими и затягивался сигаретой, решительно уделяя больше внимания другим путникам на платформе, окутанным паром локомотивам, немецким солдатам в элегантных шинелях, нежели членам своей семьи. Он поцеловал колючую щеку дедушки, выдержал долгое объятие мамы, обменялся рукопожатием с отцом и младшим братишкой Томасом, который вручил ему конверт. Йозеф с заученной рассеянностью сунул конверт в карман, стараясь не обращать внимания на то, как задрожала при этом нижняя губа Томаса. Затем, когда Йозеф уже забирался в вагон, отец вдруг ухватил его за полы пальто и стянул назад на платформу. Развернув сына к себе, доктор Кавалер сжал его в слезливом объятии. Когда сырые от слез отцовские усы коснулись его щеки, Йозеф испытал страшное потрясение. Он аж отпрянул.

— Увидимся на страничке юмора, — сказал Йозеф. «Весело и беспечно, — напомнил он себе. — Весело и беспечно. В моих рисунках их надежда на спасение».

Однако, едва только поезд откатил от платформы и Йозеф устроился на сиденье в купе второго класса, вдруг, точно удар в живот, он ощутил всю звериную сущность своего поведения.