Йозеф Кавалер пристроился на матраце, разок откашлялся, а потом так капитально замер, начисто перестал двигаться, как будто его выдернули из розетки. Он не ворочался, не ерзал и даже пальцев ног не сгибал. Будильник на табуретке громко тикал, а дыхание Йозефа становилось все глубже и медленней. Сэмми дико недоумевал, неужели можно в подобной ситуации просто вот так вот взять и заснуть. И тут его кузен вдруг заговорил.

— Как только смогу получить немного денег, я найду себе место и оставлю эту кровать, — сказал он с еле заметным немецким акцентом, приправленным странной шотландской интонацией.

— Вот было бы славно, — отозвался Сэмми. — А ты очень хорошо по-английски говоришь.

— Спасибо.

— Где ты его выучил?

— Предпочел бы не говорить.

— Это что, секрет?

— Это мое личное дело.

— А можешь ты мне сказать, как тебя в Калифорнию занесло? — спросил Сэмми. — Или это тоже конфиденциальная информация?

— Я был там проездом из Японии.

— Из Японии! — Сэмми чуть плохо не стало от зависти. Сам он на своих ножках-соломинках никогда не забирался дальше Буффало, никогда не предпринимал переправы более рискованной, чем через ту пузырящуюся, ядовито-зеленую полоску, что отделяет Бруклин от острова Манхэттен. На этой узкой кровати, в этой жалкой спаленке, едва ли шире самой кровати, на самых задах квартиры в здании для предельно низкого среднего класса на Оушен-авеню, где храп его бабушки сотрясал стены почище проезжающих троллейбусов, Сэмми лелеял обычные бруклинские мечты о полете, превращении и освобождении.