- Пока нельзя. Нужно подождать. - Взвалил на себя ящик, подтащил к холодильнику и с грохотом опустил рядом.

Он вносил жизнь в тихие польские магазинчики, где всегда воняло салом, иногда в шутку боролся с хозяином; итальянцев он ругал по-итальянски: Fungoo!

Воскресным утром, когда продавцы воздушных шаров бродили под голубым небом по тихим свежим тенистым улочкам, он приходил завтракать в белом костюме, ковыряя в зубах, его волосы скифа были аккуратно спрятаны под соломенной шляпой. И все же от него пахло молоком, которое он развозил по будням. Но как же приятен он был в такое утро - обветренное лицо, здоровый румянец; все: зубы, губы, щеки - с трудом сдерживало улыбку. Он щипал сестру, чьи покрасневшие глаза уже налились слезами.

- Анечка!

- Иди, завтрак готов.

- Пятижильный. Мешок денег.

Ей трудно было удержаться от улыбки. Но она любила брата.

- Анечка!

- Иди! Мой ребенок не со мной. Мир в хаосе.

- Пятижильный.

- Не валяй дурака. Будь у тебя ребенок, ты бы знал, что такое wehtig

Пятижильному было абсолютно наплевать на всех отсутствующих или убитых, что он и сказал. Черт с ними! Он носил их сапоги и шапки, пока их трупы тряслись позади в фургоне, а вокруг рвались снаряды и свистели пули. Его изречения были суровы - спартанского или проконсульского толка, жесткие и краткие: «Нельзя быть на войне и не понюхать пороху»; «Будь у бабули

Теперь вам ясно, как Пятижильный относился к побегу племянника. Но он жалел сестру.

- Чего ты хочешь? Ты получила письмо на прошлой неделе.