Костя купил весь шашлык. Они угощали им собак.

– Уткам можно мясо? – спрашивал Костя.

– С ума сошел!

Костя опустил ноги в воду.

– А вдруг там утиные вши? – беспокоилась Анастасия.

– От судьбы не уйдешь…

– Костя, а ты взрослеешь?

– В том смысле, что ощущаю быстротечность жизни?

– И это тоже.

“Поцелуй меня”, – хотелось сказать Насте, но она не сказала.

– Я всегда был взрослым. Точно знал, что мне нужно. И я не боюсь жизни, в отличие от тебя. В идеале я бы хотел опуститься ниже плинтуса и умереть на вокзале, чтобы никто не знал, куда я исчез.

– Ну что ты говоришь! – испугалась Настя.

– Знаешь, что меня раздражает?

– Тебя что-то раздражает?

– Меня раздражает этот культ смерти, старости… Это как страх высоты. Ты не боишься высоты, когда ее не видишь, но избегаешь всех высоких мест. И вот ты не думаешь о смерти каждый день, но игнорируешь все, что в твоем понимании связано с этим. И жизнь становится похожа на смерть.

– Как-то ты все извращаешь…

– Может быть…

– Как ты думаешь, сколько тебе лет? – спросила Настя. – Не по паспорту.

– Четыреста. Я стар и мудр.

“Поцелуй меня”, – захотелось сказать Насте, но что-то ее останавливало. Не страх. Не сомнения.

Вечером они заглянули на частный пляж в Серебряном Бору, где подавали вкусные салаты.

– И в чем твоя мудрость? – Настя наконец избавилась от вскочившего на кончике языка вопроса.

– Мудрость в том, чтобы не думать о жизни, как об игре. Нет своих и чужих. Нет соревнования. Нет убеждений.

– Да ладно! У тебя есть убеждения!

– Это не убеждения, Настя. Я просто верю себе, когда мне хорошо. Верю, когда плохо. Я не тот человек, который будет сидеть в душной комнате, сгорбившись над бумагами, уверяя себя, что это все ради того, чтобы когда-нибудь стало лучше. Лучше может быть сейчас. И я не верю в награды. Жизнь не надо завоевывать. Эта идея себя изжила.