Собрав и упаковав все, художник нес поклажу на половину Eвдокимовны, оставлял в сенях и шел прощаться с хозяйкой. У нее к этому времени был готов самовар.

-Ну, - спрашивала Евдокимовна, оборачиваясь к печи, где у нее подходили ватрушки с картофельным пюре, - надышался за лето свежим воздухом?

Художник тянул носом.

-Ну и пахнут! - говорил он. - Прямо звери, а не ватрушки!

-Это тебе не ваша духовка! - радовалась Евдокимовна. - Это наша деревенская матушка-печь! Из нее все, как живое, выходит. - Открывала гремящую летним громом заслонку - а за окном уже было серо, серо... и доставала первую ватрушку. - На-ка, погрей руки!

Чаепитие однако длилось недолго: вот-вот должен был подойти автобус.

Кубик благодарил Евдокимовну за заботу, та обещала хранить Кубикову половину, как свою. Потом художник накидывал на плечи плащ, а на голову натягивал берет и выходил на улицу. Обе его руки были заняты, он вытягивал голову, целовал в морщинистую щеку вышедшую проводить Евдокимовну, а Нинку, нырнув под ее зонтик, в соломенные волосы.

-Умру, наверно, за зиму-то, - горько обещала Евдокимовна и подносила кончик платка к глазам, - так что прощай, Алексаныч, на всякий случай.

-Даст бог, Елизавета Евдокимовна, на будущий год свидимся, - тоже обещал художник. - Мы с этого света еще никуда не денемся, нас дела не отпустят.

-Ох уж и дела у тебя, - откликалась на это уважаемое в их доме слово Нинка. - Сказала бы, какие у тебя дела, да на прощание не выговаривается.

Подходил, колыхаясь, как дед в валенках и резиновых калошах, разбитый автобус (ему только палки недоставало), со скрипом, и не сразу отворялись двери. Кубик с трудом втаскивал свернутые в толстую трубу холсты и чемодан, исчезал в нем, кого-то уже успокаивая, перед кем-то уже извиняясь за беспокойство. Потом махал рукой обеим провожающим сквозь забрызганное грязью стекло, пока автобус не трогался и не начинал ковылять по ухабистой дороге.