Работает хорошо, но пьет. Сменил много мест. Отовсюду выгоняют за пьянство. Порой жил на улице, спал на тротуарах, на скамейках, хотя и не был бездомен. Наконец лишился всего. Его приютил нынешний хозяин. Живет теперь в конторе. Услужлив. Честен. Все можно доверить. Если ему помогли, готов на любые услуги. И все честно. Но лишь появляются деньги, уходит и где-то пьет. Магазинной, подъездной, дворовой компании нет — пьет один. Однажды хозяин, в общем-то добрый человек, возопил: “Больше не могу, уволь меня, друг, от себя”. Однако уговорили хозяина и на этот раз оставить этого милого российско-еврейского ярыжку. Теперь он пьет где-нибудь и хозяину на глаза не попадается. А когда его зовут к хозяину, сообщает всем: “Иду к еврею, еврей вызвал”. Что у него, у еврея, в голове рождается от этого слова, от этого определения? Что-то явно не связанное с самим собой. Нечто отдельное…

Сегодня гуляли по городу ночью. Спокойно-стабильный европейский город, жизнь вполне современная: ночные тусовки, открытые магазины и супермаркеты. И все же чувствуется провинциальность. Одно только малое количество людей в стране увеличивает провинциальный дух. Ну, например, газеты не могут развернуться в полной мере, даже газеты хорошего качества. Малый тираж — малая прибыль. Мало денег — меньший размах.

А может, это говорит во мне российская привычка к удушающему гигантизму?…

II

Хожу по улицам, слушаю быструю ивритскую речь, вспоминаю тихую Санину или Машину манеру говорить — почти неслышное журчание неизвестных мне слов и звуков совсем чужого языка — и не устаю удивляться.

Неужели этот язык меньше чем за сто лет из мертвого, религиозного, чисто служебного стал таким же полноценным, как и все прочие — веками видоизменявшиеся, эволюционировавшие вместе с ростом цивилизации, взаимопроникновением народов, появлением новых религий, жизненных установок и технологий? Неужели язык, питавшийся только неизменным ритуалом, отлученный от быта и жизни, не выходивший за рамки молитв и религиозных книг, принципиально не менявшийся (не имевший права меняться!) все две тысячи лет, сумел сегодня оказаться столь же полнокровным, игручим и двусмысленным, столь же полным синонимов и иносказаний, как и те, что вечно менялись и постоянно впускали в себя инородных пришельцев — и слова, и звуки, и смысл?!