— Хорошо. Главное, чтобы ты понимал… и держал язык за зубами.

Другой охранник прошагал мимо с четырьмя шерстяными шинелями, держа их на вытянутых руках.

— Шинели? — пробормотал один из заключенных.

Никто из заключенных никогда не носил шинель. Грязная рубашка из мешковины и рваные штаны, скорее тряпье, чем одежда, выдавались по прибытии в лагерь. И снимались с умерших заключенных, грязные и вонючие, чтобы выдать новым заключенным.

Охранник кинул шинели на пол.

Хумер указал на них:

— Mantel anziehen.

Петр потянулся к зеленой груде.

— Шарфюрер велит надеть их, — объяснил он по-русски.

Трое остальных последовали его примеру.

Грубая шерсть колола кожу, но все равно было приятно. Прошло уже очень много времени с тех пор, когда ему было относительно тепло.

— На улицу, — сказал Хумер.

Трое русских посмотрели на Петра, и он показал на дверь. Все вышли в ночь.

Хумер повел их гуськом по льду и снегу к главной площадке. Холодный ветер завывал между рядами низких деревянных бараков. Восемь тысяч человек было загнано в эти свинарники. Больше, чем проживало в родной деревне Петра в Белоруссии. Он подумал, что никогда уже больше не вернется на родину. Время уже почти потеряло значение, но чтобы не сойти с ума, он старался рассуждать.

Был поздний март. Нет, ранний апрель. И все еще так холодно! Почему ему не суждено было просто умереть или быть убитым? Сотни людей гибли каждый день. Неужели он должен был выжить в этом аду? Но для чего?

На плацу Хумер повернул налево и прошагал к открытому пространству. Еще несколько бараков стояло на одной стороне. Лагерная кухня, тюрьма и лазарет выстроились на другой. На дальнем конце стоял каток, тонна стали, которую заключенные каждый день протаскивали по мерзлой земле. Он надеялся, что не это будет их заданием.

Хумер остановился перед четырьмя высокими столбами.