Нет надо дождаться «съема»… Пытаюсь читать — какое там! Мысли скачут, не могу сосредоточиться. Такая тоска! Так бы и завыл по-звериному на луну, краешек которой виден в окне!… Скорее бы!… Все хорошее, что могло у меня быть — было. Впереди только серое и черное… Чего же за нее цепляться, за жизнь?… Мне ведь не 18, не 20 и даже не 35. Мне уже не подняться…

Записку написал заранее, еще днем. Вкратце изложил обстоятельства своего дела, назвал виновных, попрощался в Людой, Стасиком…

Старенький будильник, освещенный настольной лампой, неохотно переступает ножками-стрелками, топчется почти на месте… Как трудно ждать!

Залаяли собаки за забором, где-то далеко возник странный шелест. Звуки нарастают, сливаясь в нестройный шум, шарканье, грохот множества ботинок по утрамбованной земле. «Съем». Наконец-то!

Где-то внизу живота рождается какая-то неприятная дрожь, распространяется по всему телу. Дрожат руки, слабеют ноги. Сажусь на табурет, изо всех сил сжимаю ладони коленями. Стискиваю зубы. Стараюсь побороть неприятное чувство. Нет, не страх это. Что угодно, только не страх. Нервы…

Требовательный стук в дверь. Сапогом. Сбрасываю крючок — вламывается сержант. Новенький. Ему еще не дали кличку — присматриваются. Но уже начинает осваиваться, приобретать те изысканные манеры, что делают похожими всех работников ИТУ — от сержанта до офицера. Ко мне заходил не раз. Со мною вежлив, интересуется делом. Впрочем, моим делом здесь интересуются многие — уж очень грубо оно «сляпано».

Стараюсь сосредоточиться на вопросах любознательного сержанта, не вовремя затеявшего беседу о литературных достоинствах какого-то примитивного романа о чекистах, стараюсь отвечать обстоятельно, не торопясь. Не дай Бог заподозрит что-нибудь! Наведается опять.