Ким медленно вкладывает свое оружие в кобуру.

Майк делает шаг в сторону и падает.

Ким смотрит на деревья, замечает белку, тень древней радости озаряет его лицо, и губы складываются в двусмысленную мраморную улыбку греческого юноши.

Того самого, древнего, со Скироса

Кому улыбается греческий юноша? Он улыбается своей собственной древней улыбке.

Ветер крепчает, Ким смотрит, как мертвый лист спиралью взмывает в небо.

Египетский иероглиф со значением «вставать и свидетельствовать». Эякулирующий фаллос, рот, человек с пальцем во рту.

Ким машет рукой своим секундантам. Один из них машет ему в ответ; в руке у него барабанная палочка.

Брешь в нарисованном спокойствии…

Паштет, хлеб, вино, фрукты, разложенные на траве, ружье, прислоненное к надгробию, полная луна в небе синем, словно шелк. Один из охотников перебирает струны инкрустированной перламутром мандолины, а другие поют:

«Но это лишь бумажная луна…»

Ким вскидывает револьвер и простреливает в луне дыру, черную дыру с пороховыми ожогами по краям.

Ветер колышет траву, тревожно покачивает ветви.

«Зависшая над деревом из марли…»

Вторым выстрелом Ким сносит рощицу в конце кладбища.

Ветер крепчает, срывая пятна и вспышку оранжевого, охряного, желтого с деревьев, посвистывает среди надгробий.

На сцену выбегают идиотские отцы семейств, словно сошедшие со страниц плохого романа.

– ОСТАНОВИСЬ, СЫН МОЙ!

– Бездарные старые пердуны, мы вам не сыновья! Ким снова вскидывает револьвер.

– ТЫ РАЗРУШАЕШЬ ВСЕЛЕННУЮ!

– Какую такую вселенную?

Ким простреливает дыру в небе. Оттуда изливается тьма, которая поглощает землю. В последних лучах нарисованного солнца какой-то джонсон приподнимает край изгороди из колючей проволоки, чтобы другие успели улизнуть. Проволока цепляется за небо… огромная черная прореха. Кричащие облака несутся по рваному небу.