С возрастом Гойсум совсем обезобразился, искривился до уродства. Однако не во всем его судьба обделила, сила физическая в нем таилась неимоверная. Жил Дациев в полуобвалившейся хибаре, доставшейся ему от родственников. Питался подаянием односельчан, одевался также. Ходил всегда замызганный, обросший, сонливый. С раннего детства он имел только два состаяния души. Или он туповато смеялся: это бывало редко, и только тогда, когда он был сыт, или он бывал агрессивно-недовольным. Второе чувство господствовало над ним значительно чаще, чем первое, ибо аппетит у Гойсуна был на редкость безмерным и удовлетворить его было крайне тяжело. А ел он быстро, как собака сразу все проглатывал, не пережевывал пищу, а просто пару раз комкал во рту, обслюнявливал, потом резко, тяжело, с усилием пропихивал ее через пищевод в вечно голодный живот. Боялся сирота, что отнимут у него подаянный кусок. И как ни горька была его участь — жизнь он любил, даже очень любил, всеми силами цеплялся за нее — несносную, как мачеха, несправедливую, обезображенную. Видимо находил он в своей судьбе какие-то прелести, и надеялся в душе на какое-то светлое будущее, на простое человеческое счастье, и даже на любовь. В том числе, а может и в первую очередь, на любовь женскую.

Несмотря на свою богатырскую силу, работать Гойсум не любил, чурался всякой эксплуатации и избегал любых форм коллективного, монотонного труда. Однако односельчане умели иногда использовать его в разовых операциях по подъему и переносу сверхтяжестей. От этого труда Гойсум никогда не отказывался, знал, что за недолгое усилие он получит быстрое вознаграждение в виде еды.

В школу Дациев никогда не ходил, в большом городе не бывал. Правда имел две страсти: это просмотр фильмов-боевиков по телевизору и видеомагнитофону у односельчан (своей аппаратуры у него не было); и посещение всевозможных ритуальных сборищ — типа свадеб и похорон — на которых его вдоволь кормили.