Я вошел в дом и изо всех сил хлопнул дверью.

— Закрой, пожалуйста, и вторую дверь, — услышал я голос Джулии. — Кондиционер включен.

Я поспешно закрыл и вторую дверь.

— Нейл? — позвала меня из соседней комнаты сестра Бренды. — Это ты?

— Да.

— Привет. Хочешь поиграть в баскетбол?

— Нет.

— Почему?

Я не ответил.

— Я в телевизорной комнате, — сообщила Джулия.

— Вот и хорошо.

— Тебя попросили посидеть со мной?

— Да.

— Хочешь прочесть мою рецензию? — спросила Джулия, неожиданно появившись в столовой.

— Потом.

— А что ты сейчас будешь делать?

— Ничего, милая. Почему бы тебе не посмотреть телевизор?

— Ладно... — с отвращением произнесла Джулия и поплелась обратно.

Я еще немного постоял в холле, борясь с искушением незаметно выскользнуть из дома, добраться до машины и драпануть назад в Ньюарк. Я ощущал себя Карлотой; нет, еще хуже. Но, в конце концов, я покинул холл и пошел бродить по комнатам первого этажа. Рядом с гостиной располагался кабинет — небольшая, обитая сосной комната, уставленная кожаными креслами. На стене висели три фотографии — из тех, непременными компонентами которых являются розовые щеки, влажные губы, жемчужные зубы и сверкающие, с металлическим блеском волосы, — независимо от того, кто на них изображен: старики или дети, пышущие здоровьем силачи или немощные калеки. В данном случае жертвами фотографа пали Рон, Бренда и Джулия в возрасте — соответственно — четырнадцати, тринадцати и двух лет. У Бренды были длинные рыжие волосы и украшенный «бриллиантом» нос. Очки она сняла и в результате походила на снимке на принцессу-подростка, которой только что пустили дым в глаза. Рон был пухленьким и низколобым, но в его мальчишечьих глазах уже ясно читалась любовь к шарообразным предметам и расчерченным спортплощадкам. Бедняжка Джулия совершенно потерялась на фотографии, утонув в своеобразном представлении фотохудожника о счастливом детстве. Щедрые мазки розовой и белой краски убили в малютке все человеческое.